Я занимался переводами, чтобы оплачивать прыжки с парашютом.

Юрий Поляков

Переводчик, заместитель директора белорусского агентства переводов «Нота Бене» Юрий Поляков однажды влюбился в прыжки с парашютом и не успокоился, пока не прыгнул тысячу раз. Потом он влюбился в авиамоделизм и стал отдавать ему все свое свободное время. Полюбив Индию всем сердцем, он ежегодно возвращается в эту страну, чтобы получше изучить ее изнутри. Полюбив дзэн-буддизм, он стал спокойнее и счастливее. А мы встретились с ним и поговорили про все, что он так горячо любит.

Текст:Андрей Коровайко

Фото:Алиса Ахрамович

Ты создаешь впечатление человека очень увлекающегося и при этом дотошного: если уж чем-то увлекся, то нужно стать в этом чуть ли не лучшим. Это качество всегда в тебе было?

Хорошо, что я произвожу такое впечатление, потому что да, я увлекающийся, но нет, дотошным меня вряд ли можно назвать. Я переводчиком-то стал потому, что переводчик — это такая профессия, где можно знать всего по чуть-чуть, по верхам. Во всем, чем я увлекаюсь, я, скорее, поверхностный. Я увлекаюсь эмоционально. И таким я был с детства — с самого раннего, какое я помню. Я рано научился читать и не мог читать один — мне нужно было читать вслух. Мне нравилась книжка, я шел, дергал маму, чтобы она разделяла со мной эту радость. Эмоции, впечатления меня всегда хватали в первую очередь. А вот работа, особенно однообразная деятельность, всегда была мимо меня.

Тогда давай пойдем по пунктам. Ты увлекаешься авиамоделизмом. Но это же очень тщательная, ювелирная работа!

В том-то и проблема — получается у меня хреново. Есть мэтры, монстры, которые творят невероятные вещи. А мне сложно получать от этого удовольствие. Но это медитация. Я прихожу домой каждый вечер, если у меня есть время, я провожу час-два-три, занимаясь этой мелкой моторикой. Все свое свободное время дома я трачу на авиамоделизм.

Ты считаешь, что у тебя плохо получается, потому что тебе не нравится результат?

Да, я начинаю торопиться, самолет этот меня уже напрягает, хочется его побыстрее закончить и начать новый. И так у меня во всем. Я начинаю делать какую-то работу, вначале мне интересно, а через два дня уже не интересно и хочется начать что-нибудь новое. А новое начинать люблю. Получается, что я вечный стартапер.

А чтобы получилось хорошо, модель нужно делать долго?

Есть книжка, которую можно всем рекомендовать, она называется «Дзэн и искусство стрельбы из лука». Доктор по философии, не помню, кто он по национальности, англичанин или швейцарец, поехал в Японию, жил там, преподавал философию, и начал увлекаться философией дзэн. Ему сказали, что помимо религиозных и философских практик дзэн требует определенного монотонного занятия. Его привели к мастеру стрельбы из лука, он провел с ним шесть лет и написал книгу о том, как изучать дзэн через монотонные действия. С самолетами то же самое. Нужно сидеть и кропотливо делать эту работу, не думая о том, что получится в итоге. Должен увлекать процесс, а не результат. И вот с этим у меня все еще есть проблемы по жизни. Все еще хочется результата, и из-за этого он выходит не таким хорошим, как мне хотелось бы.

Но ты же потом, наверное, не уничтожаешь модель, как мандалу? Что ты с ними делаешь?

Два года назад я общался в интернет-сообществе тех самых мэтров, которые делают совершенно шикарные шедевры: если поставить эту 15-сантиметровую модель в 72-м масштабе на правильный фон, его невозможно отличить от настоящего самолета — даже профессиональный летчик не отличит. Я спросил у этих ребят: «Ну, умрем мы все. У каждого из вас по 200-300 шедевральных моделей. Куда это все уйдет после вашей смерти?» Разгорелась нешуточная дискуссия. В идеале, модели примет какой-нибудь музей, но это редкий случай.

В большинстве случаев, авиамодель — это мандала, которую не ты разрушаешь, ее разрушают после тебя.

Вот ты умер, и все это выкинули детям во двор. Я, например, свою модель даже трогать никому не дам, потому что она хрупкая. А родственники потом выносят и играют с ними. Можно будет попробовать в 70 лет самому вынести свои модели во двор, отдать детям, им этого счастья на полчаса хватит. Но может быть, и музей примет.

А сейчас ты что — шкафы-витрины по квартире ставишь?

Есть план сделать ремонт и установить большие витрины, в которых модели будут стоять подсвеченные.

Сколько у тебя уже готовых моделей?

Порядка сорока. На каждую ушло около месяца работы. И это я еще пока работаю в малом масштабе, потому что нет витрин. А будут витрины — буду делать большие самолеты, на которые будет уходить побольше времени.

Значит, ты сам понимаешь, что монотонную работу тебе делать впадлу, и таким образом развиваешь в себе усидчивость, занимаясь тем, что тебе нравится, но быстро надоедает?

Моделизм мне по-прежнему нравится, несмотря на то, что иногда злишься на эту модель и хочется выкинуть ее с балкона. Монотонная работа руками не так проблематична, как монотонная работа головой. В моей работе достаточно много технических задач, связанных с администрированием бизнеса, которые мне нужно выполнять. Заполнять всяческие базы данных — это для меня самое сложное и неприятное. Если мой проект рассчитан на полгода, я прекрасно понимаю умом, что нужно сесть и делать, чтобы через полгода все было хорошо, но меня это очень сильно напрягает. Мне нужно, чтобы результат был через неделю — тогда я не успеваю остыть. А руками делать — не так страшно. Голова в этот момент может плавать в облаках. Я могу делать модель и параллельно смотреть аудиоверсию сериала — я теперь все сериалы так смотрю.

Ты говоришь, что любое занятие тебе быстро надоедает, даже если вначале оно тебе нравится. А переводом столько лет заниматься — не надоедает?

Перевод не надоедает, особенно устный перевод. В год я делаю несколько письменных проектов и несколько десятков устных проектов.

Устные переводы — это театр.

Это не та школа переводов, которая была 70 лет назад, когда все переводилось ровным голосом, по бумажке, не передавая эмоций. Сейчас, наоборот, вся школа невербалики — с тобой, ты должен передавать все импликации, показывать все эмоции. Если человек ходит по сцене и жестикулирует, ты должен делать то же самое. Получается прекрасно, и это очень приятно. Те центры в мозгу, которые отвечают за перевод, очень сильно связаны с эмпатией и умением вжиться в чью-то роль. Я почти уверен, что из устных переводчиков можно сделать хороших актеров. Когда ты сидишь с микрофоном, на тебя смотрят 60 человек, а еще и тема какая-нибудь не очень простая, держать внимание зала — это приятно, это в хорошем смысле льстит самолюбию. Сделав такую работу, чувствуешь себя молодцом, хотя, зачастую, изрядно измотанным. И очень сложно перестать говорить. После дня синхронного или последовательного перевода ты сажаешь жену рядом и начинаешь очень быстро и много говорить, пока она не предложит налить 50 грамм, чтобы немножко притормозить разогнанный мозг.

Это приятная работа, которую я более-менее умею делать. Все остальное я умею делать еще хуже, поэтому я последние 20 лет работаю там, где работаю. Хотя, все больше это уже административная работа. Выросло поколение переводчиков, которые делают это гораздо лучше, чем я, но на какие-то заказы, где важна эмоциональная составляющая, я хожу сам. Я не представляю, чем еще я могу заняться, потому что у меня больше ни в чем нет компетенции.

Не получается развить бизнес так, чтобы он сам тебе зарабатывал?

Нет у меня компетенции развить его так, чтобы он сам мне зарабатывал, а я бы сидел с коктейлем где-нибудь в Индии. Не получается. К тому же, сейчас все меняется по экспоненте: Google убивает нашу профессию очень быстро. Сейчас, если вбить в Google Translate какую-нибудь фразу, он уже очень неплохо переводит даже с русского на английский. Да, кое-где нужно синонимично менять слова, кое-где менять союзы, предлоги, но смысл понятен практически всегда. Если три года назад он переводил совсем плохо, потом он стал переводить уже более-менее понятно, то сейчас эта разница в качестве меняется уже в течении нескольких месяцев. Очень недалек тот день, когда стандартные переводы будут выполняться машиной. И это уже происходит.

И что ты тогда будешь делать?

Мы переходим на редактирование машинного перевода, и это новый тренд во всех мировых агентствах. Раньше такого не было, потому что считалось, что машинный перевод априори не может быть отредактирован до надлежащего качества, что проще человеку переводить заново. Сейчас же практически все тексты, кроме художественных и устных, можно алгоритмизировать и неплохо переводить машинами. Такие переводы нужно причесывать, а это уже совсем другая история. Ты не можешь вычитывать три сотни страниц детально, ты должен строить какие-то алгоритмы редактирования машинного перевода. В эту сторону мы и думаем, учимся и в ближайшее время будем предлагать эту услугу — запросы уже поступают.

Кроме того, от перевода мы уходим в локализацию — это два совершенно разных процесса. В частности, ты не можешь в арабской стране написать при переводе, например, «слава богу» или «как бог пошлет». Это будет противоречить культурному слою. И этот культурный слой нужно хорошо знать. Мы, живя здесь, не можем понимать арабскую ментальность, поэтому мы вынуждены прибегать к услугам местных специалистов, которые все проверяют на соответствие культурному контексту. Это уже не совсем перевод, здесь другие деньги, другие трудозатраты и гораздо более креативный подход.

Приведу такой пример. Приходит к нам белорусская компания, выходящая со своей продукцией на лондонский рынок. Мы переводим их сайт, а дальше начинается классическое, когда клиент говорит: «А вот у нас сотрудник окончил иняз, и что-то ему не нравится ваш перевод». Я отвечаю: «Запускайте сайт под мою ответственность. Я готов участвовать в ваших финансовых потерях, если сайт не сработает из-за плохого перевода». А мы точно знаем, что мы перевели хорошо, потому что перед тем, как приступить к переводу вашего сайта, мы прошерстили 3-4 десятка сайтов по продаже такой же продукции в Англии, мы точно знаем, на каком языке они написаны и какие термины нужно употреблять. Они запустили сайт, и через две недели пошли продажи, все заработало. Вот это — локализация. Язык формирует мышление, люди даже думают на разных языках по-разному. Это все нужно учитывать.

Давай вернемся к твоим увлечениям. Откуда в тебе взялась эта тяга к полету, к самолетам, к прыжкам из самолетов? Ты даже, вроде бы, научился вождению самолета!

Нельзя сказать, что научился, но учился, да. А небо всегда тащило. У меня и в родственниках сплошное небо, в том числе герой Советского Союза, истребитель военных времен. Летать я любил с детства. В советские времена летал с родителями к родственникам в Россию — самолетное сообщение было хорошо развито и стоило не много. А когда на третьем курсе иняза в 1999 году я услышал, что в Минске можно прыгнуть с парашютом, я тут же поехал и прыгнул.

На следующий день я одолжил денег, поехал и прыгнул еще раз. Так и завертелось.

Пока я не сделал тысячу прыжков, меня не отпустило. В 2016 году я перестал прыгать.

Как, совсем перестал? Почему?

Спорта в этом для меня нет. Я выполнял фановые прыжки, изредка участвуя в каких-то рекордах. Но парашютисты знают, что такое большие формации — в этих рекордах работы не очень много. Человек со средним уровнем может запросто участвовать в национальном рекорде. Другого спорта не было — это требовало бы сумасшедших вложений и постоянной работы. А мы уже выяснили, что постоянной работы мне не хочется — на это нужно отдавать жизнь. А фановые прыжки со временем стали достаточно однообразны, при этом стоило это удовольствие всегда недешево. Когда семья стала финансовым приоритетом, пришлось выбирать. Да и попустило уже — в этом году исполнится 20 лет с моего первого прыжка.

А до того, как попустило, — что тебя в этом перло? Ну, сколько длится прыжок? Меньше минуты в свободном падении — и это если ты прыгаешь с четырех тысяч метров. Что ты за это время успеваешь ощутить?

Во-первых, это тоже медитация. Когда ты прыгаешь постоянно и страха больше нет, весь твой мозг адреналином не залит, время там растягивается, и за эти 40 секунд работы в фигуре твой мозг успевает очень многое. Если ты выходишь из самолета ближе к концу и тебе нужно догнать фигуру, которая вышла раньше, ты успеваешь и отвисеться, и подумать, и притормозить, и разогнаться, и думать обо всех остальных, почему эти люди так медленно подходят. Мозг работает очень быстро, и за эту минуту проходит очень много времени.

Если это просто фановый прыжок, когда ты не работаешь, а выскакиваешь для удовольствия, можно прикрыть глаза и ощутить невероятные впечатления. Особенно если солнце уже ближе к горизонту, воздух становится цветным, и ты в него погружаешься, как в воду, прикрываешь глаза и впадаешь в долгую медитацию. Потом еще три минуты под куполом — тоже отдельное удовольствие. Там ты находишься один на один со вселенной, и тебя как личности там остается очень немного. Просто испытываешь сатори, и оно постоянно с тобой.

Ну, а потом, когда приземляешься, во-первых, это красиво. Ты в красивом комбезе, с красивым парашютом, общество это немного осуждает как какие-то сумасшедшие поступки, и ты чувствуешь очень много инфантильной радости, чувствуешь себя молодцом, чувствуешь себя крутым, не буду этого скрывать. В любой авиационной профессии, которая связана не с коммерцией, а с такой показухой, люди чувствуют себя немного лучше остальных людей, потому что видят больше. Там совсем другие отношения между людьми, там совсем другие разговоры, там никогда не скучно. Первые годы я на этом аэродроме жил четыре дня в неделю. Я занимался переводами только для того, чтобы обеспечивать свои прыжки — это было мое основное занятие. В палатке или в гостинице, ты постоянно находишься среди сотни таких же сумасшедших.

Этот легкий налет опасности, риска, меняет людей. Хотя, на самом деле, никакого риска нет, и если все делать правильно, это совершенно безопасная деятельность. Но люди-то вокруг об этом не знают и считают тебя рисковым, опасным человеком, романтиком. Не знаю, может, у кого-то из этих людей постылая семья или нелюбимая работа, но там все собираются такие небесноглазые, красивые, на улыбке! И этим можно очень долго жить, годами.

Это ты рассказываешь про аэродром в Коломне?

Это про любой аэродром, где есть больше двух парашютистов.

Но у нас нет таких аэродромов, где можно было бы регулярно прыгать с такой высоты?

Сейчас в Беларуси вообще непонятно что с аэродромами, поэтому национальный рекорд больше и не рассматривается. Мы в 2016 году положили 30 человек, попытались 40, и все. «Боровая» (аэроклуб) закрылась, они переехали в Липки. Основная проблема — нет высотного самолета. На какую-то площадку в Липках прыгают, но перворазников на эту площадку приземлять нельзя. В общем, советский спорт в Беларуси кончился, а коммерческий европейский спорт так и не начался. Белорусы, в основном, ездят прыгать, и из-за этого тусовка очень небольшая, потому что не наездишься. Когда я в 2008 году ездил в Коломну каждые выходные, на это уходили тысячи долларов. Пока ты туда доедешь, потом там нужно где-то жить, что-то есть, и каждый прыжок стоит 25 баксов, а за выходные ты минимум делаешь 10-15 прыжков. А я ездил каждые выходные, даже когда не было погоды, потому что там — я живой.

Народ шутил, что я не в Коломну ездил прыгать, а в Минск ездил поработать.

Когда ты бросил это занятие, чем ты его заместил?

Авиамоделизмом. Это все еще «типа авиация».

Расскажи историю про то, как ты решил научиться летать за штурвалом.

Этот стандартный путь от парашютиста к летчику проходят многие. Во-первых, это интересно. Это не вождение автомобиля, это совершенно другая стихия, требующая совсем других знаний, другого уровня подготовки, поэтому так непроста система обучения, и недешева, к сожалению. Мне интересно было научиться летать пилотаж. Это был аэроклуб «Боровая», где, естественно, все пилоты были моими друзьями, потому что я практически жил на аэродроме. Когда в самолетах, которые выпускали парашютистов, было свободное место на правом пилотском кресле, меня туда сажали, постепенно начали показывать, как самолетом управлять. Теорию я до этого читал долгие годы — начиная с мемуаров летчиков в детстве, заканчивая техническими подробностями. Постепенно мы начали приземлять самолет Ан-2, потом — летать с пилотажниками на пилотаж, потом я начал за эти пилотажные полеты платить. Сам по себе пилотаж, когда у тебя в кабине сидит инструктор и страхует, — безопасное и относительно не сложное действие. Ты в любой момент можешь бросить ручку, инструктор примет управление и самолет никуда не улетит. Была мысль получить «корочки», и мы с моим другом прошли здесь теоретическое обучение на сверхлегкую авиацию, а дальше нужно было 40 часов налета, а с этим в Беларуси есть проблемы, потому что частная авиация здесь очень плохо развита, а в те времена она была развита еще хуже. А идти учиться официально в ДОСААФ — это совершенно космические деньги — 20 тысяч долларов за получение лицензии пилота на Як-52, например.

Эти деньги быстро отбиваются, если работать пилотом? Зарплаты у них хорошие?

Если ты идешь в гражданскую авиацию, зарплаты хорошие с точки зрения среднестатистического минчанина. Но надо понимать, что это совершенно рваный график, непонятно какие страны, на эшелонах в 10 раз большая радиация, в кабине другое давление, за 12 часов тебя раздувает, потом твое тело обратно сжимает… профессия нездоровая, на самом деле.

Так ты денег на обучение пожалел или просо не захотел становиться профессиональным пилотом?

На это нужно было бы класть жизнь, а мне уже было около 30-ти, нужно было какие-то годы жить впроголодь, бросать все, чем я занимался до этого, начинать все заново с непонятными перспективами… я, может быть, просто испугался. Я знаю ребят, которые дожали и теперь летают в каких-то российских авиакомпаниях. И знаю таких, которые дошли, получили лицензию пилота, но не смогли нигде устроиться и летают от случая к случаю, что, конечно, тоже прикольно, но стоит огромных денег и требует вагона времени. Нужно решать, чем ты занимаешься в жизни. Я, может быть, был слишком ленив для этого. Монотонная работа.

Если говорить о полете, мне кажется, что даже больше, чем падение из самолета, на полет похоже вождение мотоцикла. Может быть, поэтому тебе так понравилось водить мотоцикл?

Мотоцикл — это, конечно, кайф. Если кому-то будет интересно, то на полет птицы больше всего похож полет на свободном дельтаплане. Это просто невероятное ощущение. У нас нет тандемных дельт, поэтому попробовать это в Беларуси не получится, но я знаю точно, что летают в любой стране, где есть какие-то горки. Под жесткое дельта-крыло тебя подвешивают вдвоем с инструктором, и вы лежа, подвешенные в удобном коконе, меняете траекторию полета, изменяя положение своего тела. Это совершенно космическая красота — ни один самолет, ни один парашют не даст такого ощущения. Если будет такая возможность — советую попробовать, не пожалеете. Что касается мотоцикла, я все хочу купить мотоцикл здесь. Это вменяемые деньги, но я все еще этого не делаю.

Я как раз хотел спросить, почему ты гоняешь на байке по Индии, а здесь отказываешься?

В Индии это совершенно прекрасно. Неторопливо по берегу океана — ты сам прекрасно знаешь, как это происходит — едешь, находясь при этом в отпуске, со свободной головой, вокруг солнце, улыбающиеся люди, все складывается. Там даже не сильно хочется гонять. Из Гоа в сторону Мумбая там построили новые дороги с прекрасным асфальтом, совершенно пустые, на них мы разгоняли 500-кубовый Enfield максимум до 120 км/ч. Это максимум, что он набирает за 3 минуты со мной и пассажиром. Но там кайф не в этом, а в том, чтобы ехать 40 км/ч на этой модели дизайна 1947 года. Не хватает только пробкового шлема и винтовки — я бы себя чувствовал британцем в северной Африке во времена войны.

А здесь все по-другому. В Минске ты должен запаковаться в сумасшедшую защиту. Там ты можешь ездить практически голый — в шортах. Это сейчас обязали шлем надевать, и полиция ловит, а раньше можно было с непокрытой головой кататься. Здесь же нужно упаковываться в этот космический скафандр. У меня есть приятель, который купил спортбайк и рассказывал, что ему приходится полчаса одеваться в защиту, потом за 15 минут пулей долетать до места и еще 20 минут защиту с себя снимать. Кайфов, говорит, в этом нет никаких. И движение в Минске совсем другое, и водители тебя здесь не любят. Здесь все не приспособлено для мотоциклетного движения и ни у кого нет привычки. Здесь мало двухколесных средств — тебя тупо не заметят. Я вижу новичков, которые пытаются ездить на мотоцикле по Минску, и я вижу, как им страшно. Мне самому бывает даже на машине страшно — прямо на моих глазах за первую неделю апреля произошло три ДТП. Это уже совсем не про полет. Но я думаю, что еще год-два, и я все-таки куплю себе здесь мотоцикл.

Ты уже довольно давно каждый год ездишь в Индию. Когда это началось?

Бывали годы, когда я ездил по два раза. Началось это в 2011 году и было уже 11 поездок.

Чем она тебя так зацепила?

Это другая планета. Я очень ксенофиличный человек, если есть такой антоним к слову «ксенофоб». Я очень люблю чужие культуры, люблю в них встраиваться, а не смотреть на них поверхностно. Я пытаюсь их понять — испытываю от этого какое-то животное наслаждение. Поэтому все мои поездки в Индию (за исключением первых двух-трех, чисто туристических, потому что ты там просто офигеваешь и больше ничего не нужно) я старался встроиться в семьи, в местное общество, сходить с ними на какой-нибудь праздник, поучаствовать в каких-то ритуалах.

А отвечая на вопрос «Почему ты туда ездишь?», первый ответ — «Это другая планета».

Ты покупаешь недорогой билет на звездолет, летишь туда, а там вокруг декорации — как в «Звездных войнах».

Мне иногда даже кажется, что последние серии «Звездных войн» и снимались где-то на севере Дели, потому что ну один-в-один. И там живут инопланетяне, дружелюбные и совершенно прекрасные. Конечно, все знают, что в Индии немало проблем, но ты как иностранец можешь не встраиваться в их проблемы, а все преимущества этого общества можешь на себя примерять.

И климат, конечно, играет большую роль. Я очень климатическое животное, мне нужно солнце и тепло, я ни в коем случае не люблю холод и низкие тучи. Дождь — еще куда ни шло, но у нас в Беларуси только последние полтора года все ОК, а до этого, помню, в сентябре пришла туча и ушла только в мае. Шесть месяцев такой погоды я выносить не могу. А там — океан и вся сопутствующая красота. В этом климате в обществе наблюдается нулевой уровень повседневной агрессии, а переговорные навыки возведены в совершеннейший абсолют. В одном государстве, которое до 1947 года и не было государством, сочетаются три десятка совершенно разных наций — с религиозной, этнической, генетической, лингвистической точек зрения. Совершенно разные культуры на этом относительно небольшом полуострове за последние сотни, а то и тысячи лет научились жить вместе и как-то договариваться. В Индии можно решить любой вопрос, если ты дружелюбен и не агрессивен. В Беларуси и сопредельных странах вежливость зачастую принимают за слабость, здесь нужно постоянно ходить наготове, с зубами наружу, иначе с тобой будут поступать некорректно. Это притягивает в Индии.

Менялось ли за эти годы твое отношение к этой стране и ее населению?

В первых поездках я очень идеализировал Индию. Солнце, море, фрукты, все друг друга любят, практически с любым индусом можно стать друзьями буквально за пять минут. Первое время мы там общались в простых слоях общества, где все это еще проще.

Я считал Индию раем на земле, в упор не замечая недостатков.

Со временем это прошло. Начинаешь понимать их проблемы, замечаешь сумасшедшую конкуренцию внутри общества, где полтора миллиарда людей конкурируют за достаточно скудные рабочие ресурсы. Там несложно достичь базового уровня пирамиды Маслоу — кокосы падают, простая еда практически бесплатна, прокормить себя можно, а недвижимость тебе не особенно и нужна, потому что климат не напрягает. Ниже Гималаев тепло и зимой, поэтому можно жить в коробке и питаться кокосами, и ты не умрешь ни от голода, ни от холода. Но как только мы покидаем этот базовый уровень, мы сталкиваемся с высококонкурентной средой — за образование, за ограниченные рабочие места. Именно поэтому, например, у нас в Беларуси в аптеке работают два провизора, а в любой индийской аптеке тебе один человек выписывает чек, другой снимает лекарство с полки, третий лекарство выдает, четвертый вносит деньги в кассу… шесть человек заменяют одного, но не потому, что они не умеют работать, а потому, что всех надо как-то кормить, надо пытаться всем дать работу, что они и делают.

Другая проблема — экология. В 1974 году Индия насчитывала 400 миллионов человек. За 40 лет их население выросло не просто в три раза — оно выросло на 800 миллионов человек! Как справиться с такой экологической нагрузкой? Там нет заводов по переработке мусора, поэтому мы видим мусор в Индии, который наши люди выставляют как недостаток. Но если мы представим, что через два года в Беларуси стало жить 50 миллионов людей, у нас было бы то же самое, во-первых. А во-вторых, в Индии живут неглупые люди, они сами понимают проблему, и за пару последних лет мы наблюдаем там какие-то невероятные шаги, принимаемые в индийском национальном масштабе. Пластик запрещен почти везде, в некоторых штатах он запрещен категорически. Одноразовой пластиковой посуды на юге Индии тупо нет — они используют металлическую посуду, которую тщательно моют. В магазине ты уже не завернешь покупку в пластиковый пакет. За этим серьезно следят и выписывают сумасшедшие штрафы. И пластикового мусора становится визуально меньше, они над этим работают.

Проблему безграмотности они уже практически решили, и во многом это заслуга их текущего правительства. В последней поездке я поговорил с людьми разного социального положения, разных каст, если их можно так назвать, хотя кастовая система там уже уходит. Они говорят, что правительство Моди строит школы, вводит штрафы, если ты не хочешь отдавать своего ребенка в школу или не следишь, чтобы он туда ходил, люди ходят и отслеживают это, бедным слоям населения предоставляется питание и прочие завлекалочки, чтобы дети ходили в школы. И люди из высокого бизнеса говорят, что Моди за четыре года изменил страну. Вся Индия — огромная стройка. От Панаджи в Гоа на север идет новый путепровод, который уже частично открыт — это 40 километров дороги, поднятой на 50-метровых эстакадах, это высокие технологии! Аэропорты строятся прямо на глазах. Во все эти строительные работы вкладывается много денег, и это выводит страну в лидеры азиатского региона, они пытаются догнать Китай.

Все меняется, и на мой взгляд, местами, это не очень хорошо. За этой глобализацией уходит самобытная индийская культура, все капитализируется, становится все больше похоже на Европу. Бизнес-отношения выходят на европейский уровень, отношения между людьми меняются. Индийская культура древняя и консервативная, при этом органичная. Продукты заворачивались в пальмовые листья, потом их бросали на землю, коровы эти листья съедали, мусора не оставалось. Общественные и социальные связи решались одинаково последние пять тысяч лет. А сейчас все это очень быстро меняется, а культура не успевает к этому адаптироваться. Не будем брать Гоа — этот штат вообще сложно считать Индией в классическом понимании. Но в том же Тамилнаде, самом консервативном южном штате, уже появляются точки по продаже спиртного: ты суешь деньги в зарешеченное окошко в стене, тебе оттуда выдают бутылку в пакете. Раньше на этих территориях такое было совершенно невозможно.

Любопытно, что эти точки обычно держат мусульмане. Парадоксальная ситуация.

Да? Ну, видишь, пить им нельзя, а продавать, видимо, можно. В этом, кстати, большая разница, насколько я ее понимаю, между исламом и индуизмом. В индуизме больше последствий за большее количество действий. Твои намерения могут приводить к плохой карме. В исламе кармы нет. Надо сразу сказать, что я не специалист в исламе, но там есть достаточно длинный список прямых запретов, не нарушая которых, ты остаешься в рамках, скажем так, приличного человека. В индуизме — вообще не так.

Одна история хорошо иллюстрирует понятие кармы, как его видят индуисты в простых семьях. Мы жили на пляже Paradise Beach у Самира, и к нам под домик пришла умирать собачка. Пляжные бездомные собаки там живут не долго, и эта была больна какой-то местной болезнью. С пяти утра она плакала, не могла дышать, ей было очень больно, по всему было видно, что она уже при смерти. Мы всю ночь не спали, а дождавшись утра, я пошел к Самиру и предложил вызвать ветеринара, чтобы усыпить собаку. Я наблюдал на лице Самира борьбу чувств: «Я понимаю, что собака страдает. Но ты точно хочешь ее усыпить?» В итоге, он позвонил при мне, говорил на маратхи (язык населения штата Махараштра), но некоторые слова они замещают на английские, так что общий смысл разговора понять было можно. Ветеринар приехал вечером из какой-то отдаленной деревни, ему было около 50-ти, и он заявил, что за свою практику ему ни разу не пришлось усыплять животное. Но я, говорит, привез препарат, и если ты скажешь, мы найдем эту собаку и я ее усыплю. Собаку мы не нашли — она, видимо, отползла в какие-то кусты и умерла там. С видимым облегчением ветеринар сказал: «Ну и слава богу», и уехал, не взяв с меня ни рупии, хотя потратил на поездку три часа. В их понимании, если собака умирает сама, от болезни, это нормально, а если ты убил ее даже из лучших побуждений, это уже «бэд карма».

Другая история. Одна наша подруга из России так подружилась с бездомной пляжной собакой, что решила забрать ее с собой. Но у нее оставалось мало времени на то, чтобы подготовить все документы, поэтому она отвезла эту собачку в клинику, проколола ей все прививки, обработала, улетела и прилетела через два месяца, чтобы ее забрать. И забрала, но отдали ей собаку не сразу, хотя это просто бездомная пляжная собака. Однако родилась она в доме индийской семьи, которая жила на побережье. Эту девушку пригласили на семейный совет, и только поговорив с ней, заключили, что человек хороший, можно собаку отдать. Как я уже сказал, на пляже собаки долго не живут. Если собака проживет три года на пляже и умрет от болезни, это не «бэд карма», а вот если ты отдал ее плохому человеку — это уже «бэд карма». Поэтому индуисты очень не любят продавать алкоголь за пределами Гоа и прочих туристических мест.

Если индуизм в Индии встречается на каждом шагу, то буддизма там уже практически не найти. Откуда у тебя появилось увлечение дзэн-буддизмом?

Ты знаешь, одним из факторов были беседы с тобой в 2011-12 году. Было время, когда я искал буддизм в восточных философских системах, и одновременно с буддизмом я копал индуизм. Индуизм гораздо сложнее, это, наверное, самая сложная религия. Она сложна космологически. Индусы исторически очень умные, наверное, именно поэтому шахматы и математика пошли оттуда. Они смогли придумать очень сложную вселенную, погружение в которую требует времени. Для того, чтобы быть индуистом, нужно родиться в Индии — это одна из догм. Именно поэтому индуизм — одна из самых распространенных религий, но она не является мировой религией, она остается местной.

О буддизме я читал все, до чего мог дотянуться. К моему сожалению, на Западе, в основном, представлен тибетский буддизм. Почему-то, именно Алмазная колесница успешна в миссионерстве на Западе.

Потому что проделана колоссальная работа по ее распространению, это естественно. Ни одна другая школа этим просто не занимается.

Вот именно. В хинаяне миссионерства нет в принципе, тебя никто не обязывает идти проповедовать и привлекать побольше буддистов.

Стоп, извини, я здесь уже не промолчу. Миссионерством мы тоже не занимаемся, мы занимаемся созданием условий и доступности, чтобы люди интересующиеся могли в своем городе прийти в буддийский центр и соприкоснуться с Учением Будды и его методами, почитать книжки, научиться медитации и т. д.

Но это же для чего делается? Для того, чтобы в буддизм пришло больше людей. Это и есть миссионерство, так или иначе. Но тибетский буддизм на меня не лег. Я не говорю, что он чем-то хуже, чем любой другой буддизм или другая религия, вовсе нет. Но это не мое. Он, очевидно, прекрасно подходит для Тибета. Я не хочу никого обидеть, но глядя на большинство западных буддистов, я вижу, скорее, игры в буддизм, чем буддизм как я его понимаю.

Буддизм — это не легко, это трудно, это большая работа. А лежать на диване и говорить, что все пустотно и на самом деле не существует — это не буддизм, это хрень.

А манифестации проходят именно так. Те люди, которые всерьез занимаются тибетским буддизмом, я полагаю, просто не говорят об этом, особенно людям, которые пришли на них посмотреть, как в зоопарке. В общем, копая тибетский буддизм, я понял, что это не мое. А переведено и доступно в наших широтах больше всего информации именно по тибетскому буддизму. Тхеравада, к сожалению, представлена очень мало. Если ты не умеешь читать палийский канон, то для знакомства с ней нужно ехать в Мьянму — там есть возможность что-то изучить.

Ну, тхеравада — это же совсем не интересно. Это уровень буддизма, на котором Будда воспринимается как божество, которому нужно поклоняться, о чем-то его просить и перед ним же отвечать за свои поступки.

Большинство людей, называющих себя тибетскими буддистами, говорят, что их путь — самый быстрый и клевый. Мне от этого как-то смешновато. Тебе известно лучше, чем мне, что тхеравада — это наиболее ортодоксальный буддизм, который старается жить так, как завещал Будда, не отходя от канона даже в бытовых вещах, хотя прошло три тысячи лет, что, на мой взгляд, слишком консервативно. Мир с тех пор изменился, и буддизм должен меняться. Копируя жизнь Будды, Буддой не стать. А тибетский буддизм во многом замешан на религии бон, исконной тибетской религии, которая была категорически ритуализирована. То, что сейчас называется модным словом тантра — это мощные, серьезнейшие практики. Вероятно, они хорошо работали в XII веке в Гималаях. А если ты в Лос-Анжелесе сел, помедитировал на тибетское божество, а потом пошел пивка попил и гамбургер пожрал — это так не работает.

Когда я понял, что все это на меня не ложится, я начал искать другой буддизм, и нашел его в дзэне. Здесь мне будет сложно что-либо объяснить словами, потому что вся догматика дзэна как раз построена на невозможности объяснения дзэна интеллектуальными конструкциями. Есть потрясающая книга Судзуки, одного из мастеров, который пытался в XX веке популяризировать дзэн на Западе. Он это делает в книге со всем искусством мастера дзэна: он везде напоминает, что все на самом деле не так, как он рассказывает. Дзэн сложно объяснить и рассказать, а почувствовать — можно. Я ни в коем случае не могу назвать себя дзэн-буддистом, но я точно многое почувствовал и, мне кажется, в самом поверхностном приближении поймал его суть, ощутил ее.

Эти мгновенные озарения, называемые в дзэне «сатори», можно пережить через совершенно обыденные вещи. Я когда-то прочитал анекдот. Учительница на уроке труда говорит: «Дети, сегодня мы будем проходить обратный кант». А одна девочка спрашивает: «Это как? Нравственный закон над головой и звездное небо внутри нас?» Я когда прочитал этот анекдот, меня до слез пробило это «звездное небо внутри нас». Я еще несколько дней ходил и не мог отделаться от этого ощущения. Это очень мощный образ. Такие образы бьют тебя, как молния, и ты очень четко их чувствуешь, но объяснить их очень сложно.

Там тоже масса своей эстетики, каллиграфия, потрясающие коаны, которые нужны для того, чтобы дать тебе по затылку и выбить тебя из твоих обычных представлений, в которых ты живешь. Ведь нет никакого ответа на коан, его понимаешь совсем не тем интеллектом, к которому ты привык.

Пожалуй, самым мощным ощущением буддизма, которое я пережил, было понимание того, что рая нет, награды нет. В отличие от некоторых других буддийских школ, которые обещают тебе перерождение в Чистых землях, в дзэне рая нет. Каким бы хорошим ты не был, тебя за это ничто не ждет. Вот это колесико сансары вращается, вращается, раз — и перестало вращаться. Это максимум, которого ты можешь достичь. Это не значит, что не нужно быть хорошим. Но награды за это нет. Думаю, что это понимание меня поменяло навсегда. Со временем я перестал думать об этом каждый день и копать буддизм часто. Сейчас я читаю то, что мне случайно попадает в руки, и все. Но годы моего поиска меня сильно изменили, я стал более спокоен, а значит, более счастлив.

Биография
1999
Совершил свой первый прыжок с парашютом.
2001
Закончил Минский государственный лингвистический университет, начал работать синхронным переводчиком, работал и путешествовал в 35 странах, в том числе в горячей точке.
2006
Организовал агентство переводов.
2009
Впервые принял участие в национальном парашютном рекорде в классе Большие формации, повторно участвовал в рекордах в 2014 и 2016 г.
2011
Стал совладельцем агентства переводов "Нота Бене".