Рок-н-ролл, хардкор и джаз в банках и кулинарный стендап

Максим Жбанков и Дарья Ситникова

Что получается, когда семья культурологов берется производить варенье на продажу? Получается белорусский фьюжн: луковый мармелад, томатный джем, варенье из сладкого перца, чили и копченой паприки. Наши герои — создатели семейного бренда «Тры моркаўкі» — Дарья Ситникова (журналист, культуролог и «креативный отдел») и Максим Жбанков (публицист, лектор, культурный активист и «рекламный отдел»).

Текст:Андрей Коровайко

Фото:Алиса Ахрамович

С чего началась ваша совместная история? Где и как вы познакомились?

Максим: Это просто любимый сюжет бульварных романов: харизматичный преподаватель встречает загадочную девочку-студентку. Я уже 20 лет работаю в Белорусском Коллегиуме. Это негосударственная учебная структура, где я периодически читаю лекции, на которые приходит масса интересных молодых ребят. В 2002 году в числе прочих студентов появилась Даша. У меня тогда была очень непростая история с моим первым браком. Он натурально трещал по швам, жизнь была трудной, я много курил и пил, и вообще вел себя асоциально, умудряясь при этом что-то рассказывать студентам. И получилось так, что пришла своеобразная девочка с характером, начала писать мне отличные рецензии, написала замечательный текст на «Механический балет» Фернана Леже, мне это показалось интересным. Честно говоря, даже не помню деталей. Такое чувство, что все сложилось само по себе.

То есть Даша тебя, в первую очередь, заинтересовала как студентка преподавателя?

М: Да, первоначально было так. Хотя, на самом деле, в отношениях с молодой публикой всегда есть элемент скрытого эротизма, в коммуникации возникает какая-то энергетика, эмоциональный контакт. Всегда есть возможность какого-то развития событий, если ты к этим событиям готов. Наверное, я был готов. Истории краха моей прежней жизни и наших новых отношений какое-то время существовали параллельно. Не было такого, что я ушел оттуда к Даше. Даша была, в каком-то смысле, свидетелем этой ситуации. В какой-то момент мы просто совпали эмоционально — я уже не помню, как именно это было. Возник синхрон.

А я думал, что Даша была твоей студенткой в ЕГУ (Европейский гуманитарный университет).

М: Нет. В ЕГУ я стал преподавать, когда Даша уже закончила там учиться. Ее учеба пришлась как раз на период эвакуации ЕГУ отсюда — это был ее третий курс, когда их начали отсюда выжимать. Одним из наших совместных проектов, еще задолго до «варенек», было участие в публичных пикетах-флешмобах в защиту ЕГУ. В частности, на Октябрьской площади было что-то вроде сидячей забастовки: ребята садились на площади и читали свои учебники. Есть документально зафиксированное свидетельство того, что мы тоже там сидели и что-то читали. Очень ершистый, инициативный характер Даши совпал с моей собственной энергетикой того времени, вот и все. Попробуй объяснить, откуда все берется. Все как-то сразу вошло в очень правильный штопор. И было такое чувство, что по-другому и быть не может.

Ты упомянул, что в то время очень много пил и курил. А с новыми отношениями все это прекратилось?

М: Это, скажем так, иначе структурировалось, возникли совсем другие мотивации. В мои прежние темные времена алкоголь и табак были ближайшими друзьями. Вокруг рушилась масса отношений и личных связок, в том числе профессиональных, а это была моя ближайшая банда: пачка Lucky Strike и вискач. Они помогали чувствовать себя не пустым, заполняли пустоты в жизни. Потом я бросил курить, сейчас я курю только под хороший алкоголь с друзьями на крылечке, стрельнув сигарету, чтобы немножко подышать дымом — я еще помню, как это делается. А алкоголь превратился в еще один оттенок очень правильной жизненной партитуры. Раньше это был кризисный приятель, а сейчас — дополнительный штрих к тому, что внутри и так все нормально. А тогда было все ненормально, и алкоголь был «скорой помощью». Сейчас мотивация совсем другая. Сейчас мы едем в Португалию есть осьминогов-гриль и пить вино верде. Это уже совсем другая история — красивая и комфортная.

Даша, я так понимаю, у вас довольно серьезная разница в возрасте. Сейчас, может быть, она уже не так ощущается, а каково было в самом начале общаться с более взрослым человеком, тем более, интеллектуалом? Он не задавливал своим интеллектом? К тому же, вы оба развиваетесь в одной теме — культурологической. Помогало это общение развиваться или, наоборот, мешало?

Дарья: Нет, мне не мешало. Я никакой разницы в возрасте не ощущала, потому что психологически ее и не было. А источником знаний он был хорошим.

М: Кстати, одним из факторов выстраивания наших отношений было то, что я консультировал Дашу в написании рефератов для ЕГУ про диссидентскую культуру. У нас была замечательная «конспиративная квартира» — бар «Лондон», который раньше был напротив ГУМа. Там был второй этаж с замечательным мягким диванчиком, интимное закрытое пространство — наша внутренняя Монголия, как сказал бы Пелевин. В нашей паре «говорящей зверюшкой» всегда был я, по определению. Даша, скорее, «атмосферила», но делала это очень тонко и очень интересно. Я сам по жизни вращаюсь в кругу болтунов, жутких трепачей. Все гуманитарии — это ж вечное радио. И на этом фоне Дашино умение делать паузы и сказать все, говоря очень мало, для меня стало совершенно неожиданным и очень интересным дзэном. И это всегда было очень честным. Если учесть, что вся предыдущая жизнь была, скорее, постановочным спектаклем, разница была очень заметна.

Как такая интеллигентная семья вдруг решила зарабатывать варкой варенья?

Д: Зарабатывать — это слишком сильно сказано.

М: Я подозреваю, что это совершенно нормальное состояние среднестатистической европейской семьи. Когда в Вильнюсе кто-то делает варенье, его не спрашивают: «А чего это ты, такой умный, читаешь Джойса, да еще какие-то „вареньки гонишь“?» Нет, это совершенно нормально. А у нас, в стране очень четко расписанных ролей и распределенных амплуа, то, что люди начинают заниматься какими-то вещами немножко в стороне от того, что у них написано в дипломе, воспринимается чуть ли не как какая-то сенсация. Но мы можем в течение жизни менять прически, стиль одежды, любимые напитки или марку сигарет, и это все нормально. Просто человек меняется, растет, становится разным, ему хочется большего. Иногда в нашей жизни возникают новые люди, новые отношения, новая музыка в плейлисте — точно так же и здесь. «Варенька» наша возникла потому, что мы синхронно…

Д: Если коротко, мы со скандалом ушли с двух работ.

М: Да, это, кстати, тоже очень важный момент: у нас никогда не бывало и нет никаких идеологических расхождений. Просто есть вещи, которые с ходу, интуитивно понятны: если проект становится сволочным, нам обоим ясно, что нужно валить. И мы оба это делаем, но не потому, что мы так договорились. Диагноз возникал естественным путем. И так получилось, что наша партизанская война с ЕГУ за права преподавателей закончилась тем, что администрация решила обойтись без самых голосистых правдоискателей. А я до сих пор уверен, что наше дело было абсолютно благородным и справедливым. А то, что оно не выгорело… Ну, с благородными и справедливыми делами так чаще всего и случается.

Что за «дело» и что за «искания»? Поясни, пожалуйста.

М: Все было очень просто. ЕГУ — это, в принципе, авторитарная и очень коррумпированная белорусская структура, смена локации которой абсолютно не изменила ее изначальный статус. Это жесткая авторитарная система, в которой естественные, нормальные права тех же преподавателей просто не учитывались, не принимались во внимание. Наши девочки-преподавательницы за время работы в ЕГУ умудрялись дважды родить детей, и это никак не фиксировалось в виде декретного отпуска. Преподаватели там, в большинстве своем, существовали в статусе гастарбайтеров, которые работают на территории чужой страны вопреки всем минимальным правам, которые им полагаются.

Д: Но после нас там все немножко улучшилось. Появились трудовые контракты и все остальное.

М: Конечно, ведь мы легли шпалами под проезжающий поезд прогресса. Короче, мы боролись за права трудящихся, а администрация нас не поняла и произвела репрессивные увольнения.

Д: Технически это были не увольнения, потому что трудовых договоров там не было.

М: В общем, получилось так, что мы разошлись с ЕГУ, параллельно с этим моя работа на радио «Рация» неожиданно тоже кончилась. У нас оказалась масса свободного времени и, естественно, недостаток финансов.

Ну и что, у вас закончились деньги, вы сидели и вдруг решили: а наварим-ка мы варенья, продадим его и заживем? Без денег-то все равно не начнешь даже минимальное производство.

М: Так, чтобы совсем без денег, никогда не было. Я всегда работал в режиме фрилансера, были вещи, за которые люди были готовы мне платить. Слава богу, я умею что-то делать со словами, и это еще кому-то интересно. Финансовый момент здесь был не главным. Хотелось чего-то нового, необычного. Из того, что, в принципе, мы и так умеем. Вне зависимости от того, стоит ли ценник на Дашиной продукции, она прекрасно готовит, причем, очень необычно, парадоксально. Мой радио-проект закрылся, но режим активного трепа никуда не исчез. Даша свой креатив начала оформлять в виде товарных поставок необычных джемов, а я свой потенциал болтуна стал воплощать в виде отдела продаж — говорящей зверюшки. Мне очень нравится это словосочетание, я себя именно так и воспринимаю. Получается так, что Даша все делает и сидит тихонько в сторонке, пока не понадобится профессиональная консультация. Всегда найдется кто-то, кому интересно узнать подробнее, как и из чего у нас все сделано — тогда подключается эксперт. А когда эксперт не нужен, вещает болтун. Я работаю на продажах, так сказать, «стою в лавке».

С ролями разобрались. А как идея-то сама возникла? У вас же не просто классические варенья — там же что-то из лука, перцев, помидоров…

М: Мы в какой-то момент стали активно ездить по Европе. Ходим не по музеям, а по всяким тратториям, пиццериям, едальным заведениям. Мы пищевые туристы. Были в Португалии, на севере Италии, в Будапеште, где-то еще… Везде была масса интересных вкусных вещей. И мы подумали, что, по большому счету, это можно делать и у нас.

Д: Мы просто решили, что нам нужно попасть на фестиваль Freaky Summer Party (FSP) в отдел еды, и долго выбирали, с чем конкретно нам туда можно вписаться.

А почему вы хотели попасть именно на этот фестиваль?

Д: Потому, что это стильно-модно-молодежно.

М:** **Это был 2015 год. Как раз в то время в Минске начался тихий, бархатный культурный «движ». Стали появляться какие-то более-менее долгоживущие клубы, стала появляться новая, свежая музыка, вдруг начали появляться замечательные кофейни. Если раньше можно было пройти полгорода в поисках хорошего эспрессо, то в середине 2010-х с этим стало проще. Было чувство смены матрицы, переключения в новый регистр. Жизнь начала существовать на чуть-чуть других скоростях, с другим плейлистом, с другими меню. Эти изменения в кухне повседневности подтолкнули к тому, что можно чудесить самим. Началось все, на самом деле, как жуткая авантюра, я абсолютно не был уверен, что у нас что-то получится. В результате, на первый FSP мы пришли скромно, с двумя ящиками продукции — ее было всего два вида: луковый мармелад и томатный джем. Мы распродались часа за три и к середине первого дня фестиваля остались с пустыми ящиками и толпой народа, которая ходит вокруг, поводит носами и чего-то хочет. Оказывается, нас покупают! Даша срочно поехала домой варить варенье до середины ночи, потому что надо было что-то продавать на второй день.

Нас настиг неожиданный успех, и это было очень здорово. К нам за вареньем пришли, фактически, те, кому я в свое время впаривал свои лекции по культурологии, — молодые, свежие лица с отличной позитивной энергетикой, которым хочется небанального, чего-то особенного. И тут оказалось, что у нас это есть, и мы знаем, как это делать. А самый кайф — в том, что больше этого никто не знает. Сразу возник отличный эксклюзив, и это было круче, чем рок-н-ролл. По настроению это можно сравнить только с тем, как я в середине 90-х работал в Минском киноклубе. Несколько поколений минских интеллектуалов мы пропустили через наши кинопоказы, показали практически всю европейскую киноклассику. Я выходил на сцену в Белсовпрофе… Там сидит 750 человек — весь партер, два балкона, а ты выходишь, как Мик Джаггер, и понимаешь, что они сюда пришли, потому что ты этого захотел. А из зала бьет электричество, очень сильное. Офигенно красиво! И вот что-то похожее возникает, когда ты предлагаешь человеку вареньку, он уходит просветленный и тебе здорово. Возникает как бы обмен искрами: чем больше отдаешь, тем больше получаешь. И речь, естественно, не о деньгах.

После FSP вы очень сильно «выстрелили» и начали появляться буквально везде: на каких-то фэшн-маркетах, фуд-маркетах и т. д. Как ты думаешь, благодаря чему вы так хорошо «вписались» в эту новую молодежную культуру?

М: А мы странные, мы фрики. И они тоже фрики. Как мне кажется, самое ценное, что новая ситуация принесла — это культура отклонений, необычных оттенков, странных вкусов, оригинальной манеры одеваться, небанальной уличной пластики. Это культура необычности, максимально индивидуализированная, очень специальная. Культура limited editions — маленьких изданий, ограниченного тиража, эксклюзивных вещей. Этот эксклюзив позволяет чувствовать себя отдельно живым — в отличие от строевого существования квазисоветского типа. В 70-х для этого было достаточно отрастить длинные волосы и носить затертые джинсы или майку, покрашенную дома в тазу, в котором мама кипятит белье. Сейчас это можно делать по-другому. Инаковость, отдельность проявляется тысячей способов. Прелесть в том, что, например, в «хиппозные» времена моей молодости 70-х существовали канон и очень четкий анти-канон — такой же набор банальностей, только альтернативный. А сейчас я его не вижу, сейчас может быть все, что угодно. Прелесть ситуации в том, что за каждым столиком в кафе, в котором мы сейчас сидим, существует отдельный культурный остров со своими правилами, настроением, энергетикой. Все стали очень разными. И мы такие же «разные». Люди приходят к нам за этой нашей отдельностью, особенностью, как мне кажется.

Создавая и развивая свой бренд, вы подкладываете под него какую-нибудь культурную концепцию?

М: Все начиналось, скорее, как наше личное интуитивное кулинарное приключение, которое мы потом осторожно начали переводить в режим ограниченных серий. Если говорить о концептах, они стихийно возникают каждый раз, когда я пытаюсь объяснить человеку, который видит нас впервые, что это такое. На наши экспозиции периодически приходят иностранцы. Однажды пришла польская туристка, пробовала, размышляла. А потом говорит: «Я знаю, что это такое. Это белорусский фьюжн». Наверное, так и есть. Но ты же понимаешь, что любое стремление что-либо объяснить, наполнить концепцией то, что тебе просто интересно и вкусно, всегда будет спекуляцией.

Конечно! А культурологи разве не этим занимаются?

М: Безусловно. Я часто начинаю работать в формате рекламной сказки, гона. Бывает, что я долго рассказываю про наш продукт, стоят люди, очень внимательно слушают, я заканчиваю говорить, и они, радостно улыбаясь, уходят, ничего не купив. Просто хотели послушать. И каждый раз придумывается новая «сказка». Когда мне нужно объяснить, например, что такое перцовый джем, состоящий из сладкого перца, чили и копченой паприки, я говорю: «Ну, это такой рок-н-ролл. Чистый, ясный вкус, который с самого начала понятен и потом не подводит. Трехаккордный вкус, как ZZ-Top». А потом через какое-то время человек возвращается и говорит: «Ну, мне нужен ваш… Джек Дэниэлс! Ну, этот, который хардкор». И Даша с трудом соображает, что речь идет о копченой паприке. Но все равно, на самом деле, есть главная правда — правда чистого вкуса. Я как культуролог могу натрепать что угодно, а человек попробует, ему не понравится, и мои слова ничего не будут для него значить. Поэтому у нас всегда присутствует крутящийся столик с пробниками.

Но, я так понимаю, людям нравится?

М: Люди ведутся. Но у каждого вкуса есть свой фанклуб. Очень редко кто-нибудь просит завернуть всего по баночке. Как правило, так делают российские туристы. Самое интересное — когда приходит какая-нибудь бабуся лет 70-ти, сначала полчаса рассказывает о том, как она сама варит варенья, а потом покупает какую-нибудь маленькую баночку и уходит счастливая. У нас получается какой-то нечаянный клуб по интересам. При этом к нам с одинаковым энтузиазмом приходят юные хипстеры, заслуженные рок-н-рольщики, активные пенсионерки и просто наши друзья. В самом начале приходили люди, знавшие о моих прежних преподавательских подвигах, и смотрели на меня в роли продавца с удивлением. А сейчас начинается обратная ситуация, когда на фестиваль приходят наши покупатели варенья и удивляются тому, что я еще и лекции читаю. Я всегда говорю, что мы просто расширяем сферу своего присутствия.

Откуда взялись эти три морковки в названии бренда?

М: Мы еще не придумали четкой отмазки. На самом деле, в Вильнюсе, недалеко от вокзала, несколько лет назад было любопытное заведение — гастро-бар. Там не было вывески и в заведение можно было попасть только по предварительной записи — просто с улицы не зайти. Типа закрытого клуба. А вместо вывески была дощечка, на которой были изображены три каких-то овоща.

Д: Среди них точно была одна морковка, но издалека нам казалось, что их было три.

М: Ну, да. И между собой, в разговоре мы называли это заведение «Три морковки». Красивое название — его можно петь. Потом мы попали в этот бар, внутри он оказался довольно любопытным. Сама идея кулинарной авантюры, какого-то полуконспиративного предприятия, показалась нам очень симпатичной. И прямо перед тем, как ехать на FSP, нужно было придумать название. Так мы вспомнили про эти три морковки. Конечно, хотели, чтобы название было белорусское, поэтому «Тры моркаўкі». Даша села и нарисовала логотип. Мой вклад был в том, что я предложил сделать центральную морковку закрашенной. Даша хотела сделать полную заливку, но я предложил оставить так — замазанной кистью. Сперва у всех возникал вопрос: «Так это у вас все из моркови?»

А у вас до сих пор ничего из моркови-то и не придумано?

Д: Нет, у нас есть сладкая морковка с цитрусом, кардамоном и розовой водой.

М: Когда нас окончательно достали этим вопросом, мы решили сделать что-то из моркови. Вообще, наша линейка вся лайтовая, тонкая, с мягкими вкусами. Но всегда есть две группировки маргиналов: одним нужно поострее, другим — послаще. Для первых мы начали делать бешеные перцовые вещи с рабочим названием «Вьетконг», а для вторых — сладкую облепиху.

Так откуда вы берете такие необычные рецепты? Сами придумываете?

Д: Некоторые — сами, некоторые — заимствуем.

М: Во-первых, надо понимать, что исполнение всегда авторское. Во-вторых, возникает естественная поправка на тот набор ресурсов, ту палитру, которая у нас досягаема здесь и сейчас. Так что набор ингредиентов, все равно, оказывается оригинальным. В-третьих, неинтересно и банально просто воспроизводить какой-то рецепт. Все равно возникает элемент тихого творчества. Впрочем, это все — Дашино творчество, я наших рецептов не знаю.

Правильно. Чтобы не разболтал.

М: Да, креативный отдел у нас жестко законспирирован. Иногда просят «подсказать рецептик», но мы просто указываем на состав, остальное держим в секрете.

А как технически у вас все происходит? Вы же фабрику не создавали, это все дома, на кухне готовится? Как когда-то наши бабушки — в эмалированных тазах варите?

Д: Нет, консервный заводик мы пока не создали. Но и не в тазах, а в аккуратных кастрюльках.

М: Конечно, все делается с поправкой на новые технологии, выдержано с точки зрения санитарных норм и требований — это все очень жестко.

Д: Мы даже носили свою продукцию на проверку в санитарно-эпидемиологический центр, там нам сказали, что все в порядке. Нас туда отправили, когда мы хотели пару дней попродаваться на Комаровском рынке. Мы отнесли в центр требуемые полтора килограмма варенья на пробу и получили одобрение.

М: Так что теперь можем с чистой совестью заявлять, что наша продукция одобрена, это чистая правда.

Расширять производство вы собираетесь?

М: Это пока что остается неотвеченным вопросом, потому что мы занимаемся не только этим.

Д: У нас дзэнский бизнес. Кажется, что все произойдет как-то само собой.

М: К нам приходили люди, которые хотели помочь расшириться.

Деньги давали?

М: Нет, они предлагали консультацию и переговорные услуги. Предлагали, например, вписать нас в сеть гипермаркетов «Green», чтобы мы как серийные производители делали для них небольшие партии на реализацию. Но у нас синхронно возникло внутреннее чувство: здесь что-то не так. Нафига нам это надо? Мы что — хотим стать фабрикой? Не хотим. Мы хотим быть маленьким производством для отдельных людей. В идеале, если говорить о расширении, это могло бы быть сотрудничество с сетью кофеен. Не так, что мы гоним сто тысяч банок, за которые мы все равно не получим миллион, а малыми партиями — для тех, кто понимает. Это и есть наша формула: необычные вкусы для тех, кто понимает. А таких всегда мало. И хорошо, что их мало. И пусть нас тоже будет мало. На самом деле, для хорошей жизни не так уж много надо. Есть внутренняя музыка — и это самое ценное.

Д: Пока что у нас в планах хотя бы вынести производство за пределы квартиры.

Где вы банки берете? Где крышки штампуете?

М: На заре туманной юности доходило до того, что мы везли чемодан банок из Вильнюса или Варшавы.

Д: Сейчас, слава богу, подходящие банки появились и в Беларуси.

М: Возникает негосударственная культура пищевого производства, и под него возникают специальные предложения. Например, рекламное агентство может попутно заниматься реализацией стеклотары, и у них можно заказать три ящика банок, тем самым обеспечив себя на пару месяцев. Возникает горизонтальная структура самообеспечения из таких же аутсайдеров, как и мы.

То есть у вас нет комнаты, забитой под завязку пустыми банками?

М: Есть подвал, забитый пустыми банками и ящиками. Все равно приходится заказывать сразу много, хотя сейчас с этим стало гораздо проще. А с полиграфией тоже все просто: размещаем заказ, и полиграфический цех его выполняет за три дня.

Все это прикольно и весело. Но это занятие, естественно, отнимает время, требует каких-то вложений. А какая-то финансовая отдача от него есть?

Д: Сложно сказать, потому что никто толком не считал. Мне кажется, что у нас выходит типичная белорусская ситуация — «каля нуля». То чуть выше ноля, то чуть ниже. Но в этом году я решила, что все-таки надо начать подсчитывать расходы и приходы.

М: У нас, в основном, интуитивный бизнес. Это же делается, в значительной мере, ради личного удовольствия. Разве можно измерить позитив, который получаешь, когда на второй день FSP приходит группировка хипстеров, которая была у нас накануне, и один модный мальчик грустно говорит: «Мне приснилось, что кончился луковый мармелад»? Это же прелестно! Или приходит иностранный турист и выскребает последние пять белорусских рублей, потому что ему понравилось то, что мы продаем. Это очень ценно. Чистый джаз! Если бы у нас была задача продаться за большие деньги, я подозреваю, что мы могли бы это очень быстро сделать. Но нам это не интересно. Есть удовольствие от процесса. Как реальный live: музыканты, которые совершенно не звучат в режиме растиражированных звукозаписей, тебя насквозь прошибают на концерте. Нам нравится думать о себе в таких категориях. То, чем я занимаюсь, похоже на кулинарный стендап. Получается интересный разговор, после которого клиент может унести с собой вкус и потом вспомнить этот треп. А коммерческий успех с самого начала был для нас неожиданностью. Мы на него особенно и не рассчитывали.